«Мне показалось, что самое подходящее слово,
чтобы определить это влечение, которое некоторые фотографии вызывают во мне, — это «приключение».
Какая-то фотография «приключается» со мной, а какая-то нет. Принцип приключения позволяет мне заставить
фотографию существовать. Иначе говоря, без приключения нет фотографии... Как будто в угрюмой пустыне,
какая-то фотография совершенно внезапно возникает передо мной; она меня воодушевляет, и я ее одушевляю.
Значит, так и следует назвать влечение, которое заставляет фотографию существовать: воодушевление. Сама по
себе фотография вовсе не одушевлена... но она меня воодушевляет, и это целое приключение». Ролан Барт, CAMERA LUCIDA.
из статьи
«Ролан БАРТ. CAMERA LUCIDA. Реферативный перевод знаменитого эссе о природе фотографии»:
«Барт следующим образом определяет и характеризует эти два элемента, сочетание которых производит на
зрителя то особое воздействие, в результате чего фото начинает «существовать» в его сознании. «Первый
(элемент), очевидно, протяженность, он имеет масштабы поля, которое я воспринимаю достаточно привычно в
соответствии с моими знаниями, моей культурой; это поле может быть более или менее стилизованным, более или
менее удачным, в зависимости от искусства или везения фотографа, но оно всегда отсылает к классической
информации... Тысячи фото составлены из этого поля, и к этим фото, конечно, я могу испытывать какой-то
общий интерес, иногда эмоциональный, но при этом эмоция передвигается на рассудочных перекладных
культуры»... Барту не удается при помощи французского языка одним словом обозначить такого рода
человеческий интерес. «Но я думаю, — пишет он, — в латыни такое слово имеется: это «студиум», которое не означает, по крайней мере исключительно, «изучение», но и пристрастие к
чему-то,
привязанность к кому-то, что-то вроде круговой осады, усердной, конечно, но без особой остроты. Именно
благодаря студиуму я испытываю интерес ко многим фотографиям, получаю ли их я как политические
свидетельства, любуюсь ли ими как хорошими историческими картинами, потому что именно культура делает меня
причастным к образам, лицам, жестам, декорациям, действиям. Второй элемент раскалывает (или заглушает)
студиум. На этот раз не я отправлялся на его поиски (подобно тому как я наполнял моим суверенным сознанием
поле студиума), это он сам вырывается со сцены, как стрела, и пронзает меня. Существует в латыни слово для
обозначения этой раны, этого укола, этой отметины, сделанной заостренным орудием; это слово тем более
подошло бы мне, потому что отсылает также к идее пунктуации и потому что фото, о которых я говорю, на самом
деле как будто отмечены знаками препинания, иногда просто испещрены этими чувствительными
значками-пунктами; точно эти отметины, эти раны — пункты, знаки препинания. Итак, этот второй элемент,
который расстраивает студиум, я бы назвал «пунктум»; потому что пунктум — это еще и укол,
дырочка, пятнышко, маленький порез — а еще очко. Пунктум фотографии — это то случайное в ней, что
укалывает меня...
Фотографии в которых нет никакого пунктума остаются «неподвижными», когда на них смотришь. Они вызывают
только самый общий, «гладкий» интерес. Они не могут «уколоть» — в них содержится только студиум. Студиум — это очень широкое поле беспечных желаний, разнообразных интересов, непоследовательных вкусов: мне
нравится / мне не нравится, I like / I don't. Студиум относится к to like, а не к to love; он мобилизует
полустрасть, полужелание; это такой же неопределенный, ровный, безответственный интерес, который испытывают
к людям, спектаклям, одежде, книгам, которые считают «хорошими».
...
Студиум в конечном счете всегда кодирован, пунктум — нет. «То, что я могу назвать, не может меня уколоть. Неспособность назвать — это верный симптом
переживания». Таким образом, если фотография, взятая в плоскости студиума, может подвергаться
разностороннему семиологическому анализу, то уже пунктум, являющийся как бы ключом к пониманию сущности
фотографии, находится в компетенции сугубо личностного знания.»